– Здравствуй, Мариночка Никитична! – зазвучал наконец на том конце провода радостный начальственный баритон Петра Алексеевича. – Что-нибудь у нас не так с договором? Вроде мы вчера к полному взаимопониманию пришли…

– Да все так с вашим договором, Петр Алексеевич. Я вам по другой совсем теме звоню. Вы вчера обмолвились, что страдаете без хорошего юриста…

– Ну да… Есть такое дело. Идет по конкурсу, понимаешь ли, шелупонь всякая безграмотная. А что, у тебя на примете есть кто? Чего звонишь-то?

– Нет. Нету у меня никого на примете. Я вам свою кандидатуру хочу предложить. Как, возьмете меня на работу?

– Ой, да с удовольствием, моя ты хорошая! Даже за честь почту! Только у меня, ты же знаешь, командовать некем будет… А у тебя вроде целый отдел в подчинении…

– Ничего страшного. Да я и не люблю никем командовать. Ну так что, договорились, Петр Алексеевич?

– Договорились… А когда ты выйдешь?

– Да хоть завтра…

– Завтра? Ну что ж, замечательно… А тебя Лёва отпустит вот так, сразу?

– Да. Я думаю, Лев Борисович меня отпустит. По крайней мере, я его об этом очень попрошу.

– Даже так… У тебя что-нибудь случилось, Мариночка? Странная какая-то срочность… Ты учти, если надо, я и подождать могу…

– Нет. Не надо ждать. Я завтра утром к вам приду.

– Хорошо, жду…

Марина положила трубку, выдохнула из себя весь воздух, как после тяжелой спортивной нагрузки. Вот так, одним махом, взяла и перечеркнула пятнадцать последних лет рабочей жизни. Она ведь на эту фирму пятнадцать лет назад пришла, сопливой еще выпускницей института. Моложе Наташки была. Вместе со Львом Борисовичем они все тогда начинали. С нуля. С первых документов, с трудностей регистрации, с открытия счета в банке. Ладно, бог с ним. Не надо жалеть. Надо бежать, бежать отсюда!

Рука у нее все-таки дрожала, когда она писала заявление об уходе. Пара строчек на чистом листе бумаги смотрела куда-то вбок и вниз, будто слезами плакала. Или правда кто-то плачет? Или ей так кажется?